Империя свободы. История ранней республики, 1789-1815 - Gordon S. Wood

корабли "столь новыми, столь секретными и столь неисчислимыми средствами", подводные лодки, по словам Фултона, сделают обычную морскую войну невозможной. Не зная, откуда будут исходить подводные атаки, моряки будут деморализованы, а флоты "окажутся бесполезными". Без военно-морского флота страны, в частности Великобритания, были бы вынуждены либерализовать свою торговлю и практиковать свободу морей, за которую давно выступали американцы. Это, в свою очередь, привело бы к всеобщему и вечному миру, которого жаждал каждый просвещенный человек, но особенно американцы. Фултон построил прототип подводной лодки и назвал ее "Наутилус". Хотя он знал, что его подводная лодка была всего лишь младенцем, он видел в ней "младенца-геркулеса, который одной хваткой задушит змей, отравляющих и сводящих с ума американскую конституцию".23

Фултон вернулся в Соединенные Штаты, стремясь продемонстрировать свое новое изобретение. В 1807 году он использовал одну из своих торпед, которые на самом деле были минами, чтобы взорвать бриг в нью-йоркской гавани - эксперимент, который в "Салмагунди" Вашингтона Ирвинга был осмеян как уничтожение британского флота в чучеле. Тем не менее, республиканцы были в восторге. Его друг и покровитель Джоэл Барлоу в своем обращении на Четвертое июля 1809 года заявил, что проект подводной лодки Фултона "несет в себе окончательное уничтожение морской тирании" и возможность избавить "человечество от бедствий морских войн".24

Получив такую поддержку от одного из ведущих интеллектуалов-республиканцев и опубликовав в 1810 году книгу "Торпедная война и подводные взрывы", Фултон получил приглашение выступить в Конгрессе и провести дальнейшие испытания своих подводных устройств. Республиканский конгресс, несмотря на свою репутацию скупердяя, даже выделил пять тысяч долларов на финансирование его экспериментов. Хотя у Фултона было много сомневающихся, особенно в военно-морском флоте и среди федералистов, Джефферсон только хвалил его устройства. В апреле 1810 года бывший президент сказал Фултону, что он надеется, что "торпеда может пройти весь путь, который вы ожидаете, чтобы уничтожить флот". Действительно, он желал успеха этой схеме "слишком сильно, чтобы не стать легкообращенным и не отдать ей все свои молитвы и интерес. . . . То, что тори должны быть против вас, вполне в характере, потому что это уменьшит мощь их идола, Англии". Хотя большинство экспериментов Фултона с торпедами не увенчались успехом, республиканская мечта Джефферсона о создании условий для всеобщего мира не умерла.25

Когда некоторые республиканцы призвали заменить все дипломатические миссии консулами, которые только и требовались для ведения международной торговли, иностранные наблюдатели были ошеломлены. "Они необычны, эти люди", - заявил новый российский поверенный в делах в Вашингтоне. "Они хотят коммерческих связей без политических. Однако мне кажется, что одно обязательно зависит от другого". Возможно, это было верно для старого монархического мира, но не для нового республиканского, как считали джефферсоновцы.26

Хотя Гамильтон считал Джефферсона и Мэдисона утопическими мечтателями, лидеры республиканцев не были абсолютно наивны в отношении мира. Они боялись, как писал Мэдисон в 1792 году, что "всеобщий и вечный мир... никогда не будет существовать только в воображении прозорливых философов или в груди доброжелательных энтузиастов". Тем не менее, поскольку война была не только глупой, но и злой, лидеры республиканцев все же надеялись, что прогресс разума в конце концов положит конец войне; "а если на что-то можно надеяться, - говорил Мэдисон, - то все должно быть испытано".27 Это глубокое желание избежать обычной войны, если это вообще возможно, стало движущей силой политики республиканцев на протяжении всего периода.

Республиканцы признавали, что даже республикам иногда приходится вступать в войну. Но если войны будут объявляться исключительно властью народа, и, что еще важнее, если расходы на эти войны будет нести непосредственно и исключительно то поколение, которое их объявило, то, как писал Мэдисон в 1795 году, "государство получит достаточное вознаграждение". Всех "войн по глупости" можно будет избежать, останутся лишь короткие "войны по необходимости и для обороны", да и те могут исчезнуть. "Если бы все нации последовали [этому] примеру, - говорил Мэдисон, - награда удвоилась бы для каждой, и храм Януса мог бы быть закрыт, чтобы никогда больше не открываться".28 Это был один из аспектов либеральной мечты о всеобщем мире, разделяемом просвещенными людьми во всем мире.

Однако в мире монархий республиканцы пришли к выводу, что лучшая надежда для Соединенных Штатов избежать войны - это создать некую мирную республиканскую альтернативу ей. "Война - не лучший двигатель, к которому мы можем прибегнуть, - говорил Джефферсон, - природа дала нам другой - нашу торговлю, которая, если ею правильно управлять, будет лучшим инструментом, чтобы заставить заинтересованные нации Европы относиться к нам справедливо".29 Мирное принуждение, использующее коммерческую дискриминацию против иностранных врагов и подкрепленное, в конечном счете, удержанием американской торговли, было, по словам Мэдисона, "наиболее вероятным средством достижения наших целей без войны".30 Другими словами, большинство республиканских лидеров, особенно Джефферсон и Мэдисон, верили в использование экономических санкций - то, на что и сегодня часто ссылаются как на альтернативу прямому применению военной силы.

Однако прежде чем Джефферсон попытается применить это мощное оружие против бывшей материнской страны, ему необходимо решить давнюю проблему с барбарийскими пиратами.31 В сознании Джефферсона эта проблема была связана с основной проблемой самой Англии, и эта связь заставляла его гораздо охотнее прибегать к военной силе в борьбе с Барбарийскими государствами, чем это могло бы быть в противном случае.

На самом деле, когда речь шла о продвижении американских интересов, Джефферсон был готов отбросить свои самые глубокие предрассудки. Летом 1805 года он даже рассматривал возможность заключения союза с Великобританией, чтобы показать Франции и Испании (последняя объявила войну Великобритании в декабре 1804 года), что Соединенными Штатами нельзя помыкать, особенно в вопросе о расширении американских границ Луизианы. Маловероятно, что он зашел бы так далеко. А вот с Барбарийскими государствами дело обстояло иначе. Поскольку ни он, ни Мэдисон не хотели, чтобы европейские государства воспользовались "предполагаемым отвращением этой страны к войне", лидеры республиканцев, конечно же, не собирались позволять "мелким" тиранам Северной Африки выйти сухими из воды.32

К концу XVIII века Барбарийские государства Северной Африки - Марокко, Алжир, Тунис и Триполи - утратили былую мощь в средиземноморском мире. Они больше не представляли угрозы для великих держав - Великобритании и Франции, которые просто откупались от них ежегодной данью и использовали их, чтобы избавить Средиземноморье от более мелких соперничающих торговых народов, таких как датчане или итальянские города-государства. Эти более мелкие народы, не имевшие мощного флота или ресурсов, чтобы откупаться от североафриканских пиратов, были уязвимы для захвата своих кораблей и моряков и поэтому старались оставить основную часть средиземноморской торговли великим державам. В таком уязвимом положении оказались и новые независимые